В.А. Яблочкин. «Пушистый сомелье. (Кот на ящике с бордо)»

Дата и подпись внизу справа: «75. В.Яблочкинь»

Картина «Пушистый сомелье. (Кот на ящике с бордо)» принадлежит кисти художника-анималиста Валериана Александровича Яблочкина (1840-е – 1897).

Изобразительный мотив и особенности его художественного воплощения сближают работу с эталонными произведениями В.А.Яблочкина середины 1870-х – 1880-х годов (в том числе - известными по дореволюционным воспроизведениям).

Валериан Александрович Яблочкин – фигура поистине удивительная для русской анималистики последней четверти XIX века. Творчество этого живописца было почти всецело посвящено единственной теме – котам.

В изображении этих грациозных маленьких хищников Яблочкин, полушутя именовавший себя "Рафаэлем котов" (по аналогии со швейцарским живописцем XVIII века Г.Миндом), достиг безусловного мастерства. Написанные Яблочкиным портреты и забавные жанровые сценки с участием котов пользовались большой популярностью у современников и охотно приобретались коллекционерами и просто любителями живописи. Одной из последних работ Яблочкина стала написанная для известного русского публициста и политического деятеля Георгия Алексеевича Шечкова картина "Ромео и Джульетта", на которой в роли шекспировских персонажей художник запечатлел котика и кошечку. (Нынешнее местонахождение картины – неизвестно).

Картины В.А.Яблочкина воспроизведены в нескольких номерах литературно-художественного журнала «Пчела. Русская иллюстрация» за 1876 год и книге известного художника и педагога Н.И.Мурашко «Воспоминания старого учителя. Киевская рисовальная школа. 1875 – 190I». (Выпуск 1. К., 1907). 

В настоящее время произведения Яблочкина хранятся в собраниях Национального художественного музея Украины, Сумского художественного музея, а также в отечественных и зарубежных частных коллекциях.

По уровню исполнения и времени создания картина Валериана Александровича Яблочкина «Пушистый сомелье. (Кот на ящике с бордо)» 1875 года имеет художественное

и несомненное коллекционное значение.

Валериан Александрович Яблочкин родился в С.-Петербурге, в семье актёра, а с 1868 – режиссёра Императорского Александринского театра А.А.Яблочкина (1821 – 1895). Учитывая биографические данные отца художника, наиболее вероятным временем рождения Валериана Александровича следует считать конец 1840-х – начало 1850-х годов. В.А.Яблочкин приходился сводным братом выдающейся русской и советской актрисе Александре Александровне Яблочкиной (1866 – 1964), упоминавшей брата в своей книге «75 лег в театре».

Дальнейшая судьба Яблочкина была связана с Киевом и его художественной средой. Именно здесь он сформировался как оригинальный анималист и снискал славу великолепного "котописца". Видя несомненное дарование Яблочкина, Мурашко не раз предлагал ему стать преподавателем Киевской рисовальной школы, но Валериан Александрович отказывался под тем предлогом, что он-де более ничего не умеет, кроме как писать котов. Тем не менее, вспоминал Мурашко, «...он (В.Я.) был прекрасным членом нашего школьного Совета».

Год и место смерти художника также точно не установлены. По наиболее достоверным сведениям, Яблочкин скончался в 1897 году в имении Шечковых Волынцево Путивльского уезда Курской губернии.

К сожалению, фотографии В.А.Яблочкина неизвестны, но о его внешности мы можем судить по карандашному портрету, исполненному М.А.Врубелем в 1880-х годах. На групповом силуэтном портрете кисти Пимоненко, опубликованном в воспоминаниях Мурашко, Яблочкин запечатлён вместе с художниками М.А.Врубелем, Н.И.Мурашко, Х.П.Платоновым, И.Ф.Селезнёвым и самим Н.К.Пимоненко.

Писатель Всеволод Гаршин под другим именем вывел Яблочкина в своём рассказе «Надежда Николаевна» (1885): «..отворилась дверь и вошел Гельфрейх. Представьте себе тощие, кривые ножки, огромное туловище, задавленное двумя горбами, длинные, худые руки, высоко вздернутые плечи, как будто выражающие вечное сомнение, молодое бледное, слегка опухшее, но миловидное лицо на откинутой назад голове. Он был художник. Любители очень хорошо знают его картинки, писанные по большей части на один и тот же, слегка измененный сюжет. Его герои – кошки; были у него коты спящие, коты с птичками, коты, выгибающие спину; даже пьяного кота с веселыми глазами за бокалом вина изобразил однажды Гельфрейх. В котах он дошел до возможного совершенства, но больше ни за что не брался. Если в картинке, кроме кошек, были еще какие-нибудь аксессуары – зелень, откуда должны были выглядывать розовый носик и золотистые глазки с узкими зрачками, какая-нибудь драпировка, корзинка, в которой поместилось целое семейство котят с огромными прозрачными ушами, – то он обращался ко мне. Он и на этот раз вошел с чем-то завернутым в синюю бумагу. Протянув мне свою белую и костлявую руку, он положил сверток на стол и стал развязывать его. – Опять кот? – спросил я. – Опять. Нужно, видишь ли, тут коврик немножко. а на другом кусок дивана. Он развернул бумагу и показал мне две небольшие, в пол-аршина, картинки; фигурки кошек были совсем окончены, но были написаны на фоне из белого полотна. – Или не диван, так что-нибудь. Ты сочини уж. Надоело мне. – Скоро ты бросишь этих котов, Семен Иваныч? – Да нужно бы бросить, мешают они мне, очень мешают. Да что же ты поделаешь? Деньги! Ведь вот этакая дрянь – двести рублей. И он, расставив тонкие ноги, пожал своими и так уже вечно сжатыми плечами и развел руками, как будто хотел выразить изумление, как такая дрянь может находить себе покупателя. Своими кошками он в два года добился известности. Ни прежде, ни после (разве только на одной картинке покойного Гуна) я не видал такого мастерства в изображении котов всевозможных возрастов, мастей и положений. Но обратив на них свое исключительное внимание, Гельфрейх забросил все остальное.»

Воспоминания о характере Яблочкина и его пьяных похождениях оставил украинский художник, руководитель Киевской рисовальной школы Николай Мурашко в своих «Воспоминаниях старого учителя» 1907 года (работы Яблочкина в книге использованы в качестве иллюстраций): «В одном из восьмидесятых годов появился у нас интересней человек, художник Валериан Александрович Яблочкин. Зашел он к нам на два слова, думая не узнает ли чего либо о сестре своей, бывшей в этот летний сезон в Киеве в труппе нашего городского театра. Ничего мы ему не могли сказать по этому поводу, но выразили самое непритворное удовольствие видеть этого человека у себя. Он остался у нас заночевать, а на другой день я ему показал кое-что из окрестностей Киева, отвез на дачу, где жила моя семья. Его приветливо приняли у нас, да и не могло быть иначе: это был не высокий горбатенький господин с такими чудными манерами воспитанного человека и красивой приятной петербургской речью, наблюдательный, остроумный, что сразу привлекал к себе, заставляя забыть недостаток в строе его фигуры. Вместо двух дней он пробыл у нас два года. К преподаванию в школе мне привлечь его не удалось; он с такой милой улыбкой заявил: — Котов писать — задача невелика, а больше я то ничего и не умею. Так говорил о себе В.А., с шутливой скромностью, но он был прекрасным членом нашего школьного Совета. Видимо не любящий одиночества, прекрасно подружился у меня с семьей, писал себе в моем кабинете своих котов, кстати, в моделях недостатка не было. У нас животных любили, и он их мог наблюдать, сколько хотел во всякое время. В.А. работал, и произведения его сбывались и оценивались иногда очень недурно. Мне было очень приятно иметь под рукою умного и в искусстве очень сведущего человека. Вырос В.А. в столице, кончил Академию художеств, сын известного режиссера Петербургского Императорского театра, человека широко образованного и общественного. В такой среде, понятно, Валериан Александрович, как от природы не глупый человек, неминуемо был человек с содержанием. Работал себе, слегка почитывал, ел и пил с нами, шутил с семьей и окружающими ребятами – общий друг и любимец. И этот милый, приветливый человек вдруг мог загрустить, заскучать; наверное, тому отчасти был причиной его физический недостаток, его горбатость. Как-никак, а все таки он человек не как все. И в эти моменты он бедный запивал. Он — домосед великий – сейчас уходил из дому. Всем было В. А. сердечно жаль, надо было за ним наблюдать; главное, что этот человек сейчас совершенно перерождался; из человека крайне вежливого, кроткого, он превращался в человека задорного. Подбоченясь одной рукой, он другой тряс в воздухе кистью руки со своими худыми, длинными, белыми пальцами и отчаянно грубил. Увидев товарища по Академии, он уже иначе не обращался как: — «Эй, ты утка проклятая!» и все уже шло в таком роде. А на деле, хоть он и топорщился, представлял из себя фигурку небольшого роста и слабую; обидеть его ничего не стоило, а лез он неотвязчиво в таких случаях почти ко всякому. — «Ты знаешь, кто я таков? Я Рафаэль Котов!» — кричал В. А. у Семадени или в другом таком же месте, где часто его уже знали, умеряли сколько возможно, чтя в нем артиста. Какая-нибудь группа студентов брала его под свое покровительство и он тут пил и шумел, пока это окончательно не утомляло всех и его не выводили. Тогда он перекочевывал в другое место.

[…]

Он уехал к Путивлю в имение г.г. Шечковых, где, говорят, великолепно написал Ромео и Джульетту в виде кота и прелестной кошечки и, прожив немного времени, там же умер. Мы его более не видели и немало о нем погрустили. Кота от него мы конечно имеем.»